В коридоре окружного суда

В севастопольском музее хранится одна из самых популярных в дореволюционные годы работ художника «В коридоре окружного суда». Она повествует о тяжелой доле русского крестьянина, о социальном неравенстве, неравенстве перед законом.

Здесь нет излишней сентиментальности, не показана сломленность или раздавленность человека. Пожалуй, разговор идет об осознании чувства собственного достоинства, о нарождающемся протесте. Благодаря композиционному построению единичная трагедия воспринимается как типичная, характерная для того времени.

Представленная на XXV юбилейной передвижной выставке, эта работа сразу же оказалась в центре внимания зрителей и прессы. В большинстве рецензий картина анализировалась или упоминалась как одно из ключевых произведений экспозиции.

Именно это полотно Касаткина было включено в альбом, посвященный 25-летию деятельности Товарищества, а впоследствии довольно часто воспроизводилось в монографиях по истории искусства и в общественно-политических изданиях как иллюстрация крестьянской жизни. В 1905 году репродукции картины под названием «Аграрник» распространялись как листовки, призывая крестьян к бунту.

Картину сразу же приобрел известный московский коллекционер К. Т. Солдатёнков. Уже из его собрания она путешествовала в Париж на Всемирную выставку, где была удостоена серебряной медали. Впоследствии картина по завещанию мецената была передана в Московский публичный и Румянцевский музей, после расформирования которого оказалась в Севастополе.

В Риге в Музее латышского и русского искусства хранится авторское повторение этого произведения того же года.

Интересно, что в каталоге персональной выставки 1929 года Касаткин дал этой картине подзаголовок «Гонение за веру». Вероятно, это было связано с изменением взглядов художника. Известно, что в 1890-е годы он находился под сильным влиянием духоборческих идей Л. Н. Толстого. В то время он часто посещал дом великого писателя и подолгу беседовал с ним. Однако содержание картины, возможно, вопреки воле автора и его первоначальному замыслу стало значительно шире. И, как бы «отстранившись» от художника, произведение по-иному зазвучало, приобрело собственную жизнь.